Со стаканом содовой в руке Бретт шагала к пристройке в школьной форме

Со стаканом содовой в руке Бретт шагала к пристройке в школьной форме, состоявшей из свитера с высоким воротом и голубых джинсов, она казалась выше своих пяти футов и десяти дюймов. Копна темных локонов была заколота на затылке серебряной заколкой, подарком тети Лилиан. Несмотря на попытки стянуть все волосы, они беспорядочно выбивались, скрашивая ее лоб и почти скрывая ее вдовий бугор. Густые широкие брови придавали озорную трогательность изумрудно-зеленым глазам. Работая в студии, гримеры и парикмахеры, клиенты и модели часто говорили Бретт, что ей надо сбросить лишние десять или пятнадцать фунтов и стать моделью. Бретт унаследовала от матери ее локоны, однако ее движения не были столь медлительными и ленивыми, как у Барбары — они были характерными и резкими. Бретт всегда считала, что ей просто из вежливости делают комплименты и не обращала на них внимания. Кроме того, ей никогда не хотелось быть моделью. Бретт немного подумала: она не считала себя красоткой и не переживала из-за своей внешности, она решила сама строить для себя заполненную, интересную жизнь. Упреки Барбары в пору, когда она была маленькой девочкой, все еще имели свое воздействие, как только она подходила к зеркалу. Что бы Бретт ни надевала — свитер или слаксы — она слышала голос Барбары: — Твои ноги и руки торчат из всего. Кажется, ты растешь, чтобы стать мальчиком. Всякий раз, когда Бретт заплетала обычную косу, она слышала Барбару: — Твои волосы — настоящая щетина, они торчат во все стороны. Маленькая Бретт так боялась ослепительную и очаровательную Барбару, что никогда не задумывалась о справедливости ее оценок. Но Бретт расцвела в дерзкую и нежную молодую женщину, у которой была красота дикого цветка, растущего в солнечной долине. Ее очарование было очевидным, а красота должна была вот-вот появиться: как только она сама ее почувствует. — Я все еще не могу понять, как ты ее пьешь, — сказала Бретт Малколму, передавая ему стакан с содовой. Малколм, не глядя, взял стакан. — Они все равно слишком розовые! — сказал он гримеру о губах блондинки. — Розовато-лиловые. Я хотел бы, чтобы они были розовато-лиловыми. Подай-ка мне вот то. — И Малколм показал на черный блестящий ящик с тридцатью двумя цветами губных помад. — Смешай вот эти два, — объяснил он, сравнивая с оттенком своих ногтей. Незадачливая гример сделала так, как он сказал, зная, что Малколм обладал непревзойденным чувством цвета. — Получше, правда, Бретт? — спросил он, показывая этим, что наконец-то доволен. Не ожидая вопроса, Бретт не ответила сразу. Она радовалась, что не попала под обстрел насмешек Малколма. Вчера после занятий, когда она приехала в мастерскую, Малколм был настроен по-боевому, радуясь пленке, доставленной из лаборатории, и попросил Бретт заняться пленкой. Подавая ему две белые коробки, Бретт напомнила о его собственных поучениях. Он не стал оправдываться и вышел большими шагами. Затем, позже, внезапно появившись, он попросил Бретт 70-мм объектив.

.

Проклятие! Этот синяк на шее Билли — как предупреждение. Я сразу понял, что подумал Карлайл по этому поводу

Проклятие! Этот синяк на шее Билли — как предупреждение. Я сразу понял, что подумал Карлайл по этому поводу. Он хотел немедленно призвать тебя к ответу, и я едва его отговорил. — Карлайл хотел призвать меня к ответу? — Теперь уже Рэнд сжал кулаки. — Совершенно верно. Стюарт и Берд тоже разошлись не на шутку. И Нейт был расстроен. Черт возьми, даже Холл и Бразерс высказались по этому поводу. С подобными синяками на шее расхаживают только женщины определенных занятий, а эта девочка не такая. Я готов поклясться… — Можешь мне это не говорить, — перебил Рэнд. — Но я не собираюсь оставаться в стороне и спокойно наблюдать, как ты ее совращаешь… — Погоди, Уилли. Мне кажется, ты уже все сказал. — Рэнд чувствовал, что его трясет от ярости. — Нет уж, теперь ты меня не остановишь! — закричал Уилли. Внезапно выражение его лица изменилось, и он, понизив голос, проговорил: — Послушай, Рэнд, все мы знаем, как ты живешь. У тебя весь мир под ногами. Никто тебя не винит, что ты можешь позволить себе все и не знаешь ни в чем отказа. Мы видели эту рыжеволосую дамочку, что ждала тебя в Абилине, и знаем, что у тебя чуть ли не в каждом городе есть такие женщины. Все это, конечно, замечательно и нас совершенно не касается. Скажу больше: мы все тебе немного завидуем. — Уилли на несколько секунд умолк, затем, покачав головой, продолжал: — Но никто из нас не станет спокойно смотреть, как ты играешь с бедной девочкой в кошки-мышки. Ты гораздо старшее ее, Рэнд, у тебя было слишком много женщин. Да и с опытностью твоей ей не сравниться. У этой девочки нет против тебя шансов… — Вот в этом ты ошибаешься, Уилли. — Нет, не ошибаюсь. Она отважная девочка и ни от кого не ждет милостей. Но все же она еще ребенок. Она чего-то очень боится, по-настоящему боится. И она ужасно одинока. Мы все видели, что произошло, когда Карл Уитли в первый раз появился в лагере. Ты тогда взял на себя заботу о ней, и с тех пор она, похоже, чувствует себя зависимой от тебя. И я прямо заявляю, что не намерен смотреть, как ты, воспользовавшись ее… — Замолчи, Уилли! — Нет, не замолчу. Я сказал, что не намерен это терпеть. Рэнд тяжко вздохнул: — Поверь мне, Уилли, я не играю с Билли в кошки-мышки, , Я вообще не играю… Техасец внимательно посмотрел на босса: — Рэнд, о чем ты? — Ты что, совершенно ничего не понял? — Сорвав с головы шляпу, Рэнд провел ладонями по волосам. — Как, ты полагаешь, я себя чувствовал, когда увидел на шее Билли эту злосчастную отметину? О Боже, только мальчишка способен до такой степени потерять голову! Я должен был вести себя осмотрительнее… Но дело в том… Видишь ли, я не в состоянии держать себя в руках. Так было с самого начала. Да ты и сам знаешь. Ты видел, как она на меня влияет. Билли с самого начала своим заносчивым поведением выводила меня из себя. Уже тогда она занимала все мои мысли. А когда я узнал, что она женщина, все изменилось… и вместе с тем ничего не изменилось. Она по-прежнему оказывает на меня все то же воздействие, Уилли.

.

Та же авангардистская архитектура, тот же кедр и стекло

Та же авангардистская архитектура, тот же кедр и стекло, но изумительный вкус архитектора превратил соседский дом в сказочный дворец, рядом с которым обиталище Джипси выглядело гадким утенком. А более прекрасного сада она никогда в жизни не видела. Джипси не испытывала особого восторга от современной архитектуры, но в этот дом она просто влюбилась. Глядя из окна «Мерседеса», она в который раз спрашивала себя, что за миллионер в нем живет. В саду ей еще не случалось видеть никого, кроме садовника, который каждый день тщательно ухаживал за растениями. Чейз остановил машину у гаража, и Джипси, взявшись за ручку, открыла дверцу. — Страховой полис я буду искать долго, так что лучше зайдите в дом, — предложила она. Чейз кивнул и выключил мотор. Его любопытство привлек изрядно помятый трейлер, стоящий на лужайке возле гаража. — Что это… — начал он. Джипси уже выскользнула из машины. — Здесь, — объяснила она с улыбкой, — я вожу все свое достояние. Кроме Корсара: он ездит в Маргаритке вместе со мной. — Джипси задумалась. — Впрочем, не знаю, можно ли назвать кота чьим-то достоянием. — Ни одного из известных мне котов — нельзя, — ответил Чейз, неодобрительно покосившись на Корсара. — Они всегда гуляют сами по себе. Вслед за Джипси он направился по дорожке к дому. Джипси выудила из кармана ключи и отперла тяжелую дубовую дверь. Шагнув внутрь, она пробормотала: — Мне, наверно, стоит вас предупредить… — Предупредить? О чем… — начал было Чейз, перешагивая через порог, — и в тот же миг две огромные лапы прижали его к косяку. Прямо перед своим носом Чейз обнаружил черно-белую лохматую морду, оскалившую в улыбке великолепные клыки. «Ну чем не реклама зубной пасты?» — подумал Чейз. Джипси, держа на руках Корсара, с интересом наблюдала за этой сценкой. — Познакомьтесь с Буцефалом, — вежливо представила она пса. — Назван так в честь любимого коня Александра Македонского. — П-понятно, — ответил Чейз. — Два вопроса. Он ваш? — Нет, он принадлежит Роббинсам — хозяевам дома. А второй вопрос? — Он не кусается? — Нет. — Джипси немного подумала. — Впрочем, для тех, кто разбивает чужие машины, он делает исключение. — Ценю ваш юмор. Вы не попросите его уйти? — Буцефал, место! Огромный пес немедленно опустился на четыре лапы и завилял хвостом. В такой позе он выглядел столь же огромным, но гораздо более дружелюбным. Подбежав к Корсару, Буцефал лизнул его в морду розовым языком величиной с банное полотенце. Корсар прижал уши, но снес это проявление дружелюбия стоически. Чейз осторожно закрыл дверь, не сводя настороженного взгляда с собаки. — Еще сюрпризы будут? — поинтересовался он. — Не должно быть. Сюда. Джипси ввела гостя в просторный холл с высоким потолком и пестрым ковром на полу. В дальнем углу холла виднелась широкая лестница, ведущая наверх. Под лестницей была устроена ниша, превращенная в уютный уголок: кирпичный камин, телевизор, диван с разбросанными на нем вышитыми подушечками, несколько столиков и настольных ламп.

.

Однако девушка успела разглядеть в зеркале толстую физиономию с обвисшими брылями

Однако девушка успела разглядеть в зеркале толстую физиономию с обвисшими брылями, увенчанную жидкими седыми кудряшками, за мгновение до того, как чья-то сильная рука влепила ей в лицо прохладную мокрую тряпку, а другая рука крепко обхватила за плечи, притиснув ее спиной к пухлому чужому телу. Безуспешно пытаясь отбиваться, принцесса вдохнула полной грудью аптечный, чуть слащавый запах, после чего погрузилась в беспросветное черное забытье. Не выпуская обмякшее тело девушки, седовласая налетчица бросила в раковину пропитанную пахучим снадобьем тряпку и нажала пальцем замаскированную под платяную пуговицу миниатюрную рацию. Никаких радиопереговоров не последовало, лишь раздался тихий короткий писк ответного вызова, свидетельствующий о том, что условный сигнал принят к сведению. Распахнув дверь кабинки, старуха расстегнула на запястье одурманенной принцессы браслет золотых часов, снабженных потайным радиомаячком, и утопила их в унитазе. Таким образом, имевшиеся у каждого из телохранителей портативные пеленгаторы не дали своим владельцам ни малейшего повода для беспокойства, когда толстуха подтащила принцессу к окну, распахнула раму, и протянувшаяся снаружи мужская рука перевалила бесчувственное тело через подоконник. За окном промелькнуло и скрылось усатое лицо захожего сноба из гостиничного бара, затем в нижний край рамы уперлась длинная красная когтистая лапа, лишь наполовину прикрытая черной брючиной, оттолкнулась и косо ушла вверх. Спустя мгновение где-то вдалеке, возле темной океанской глади, раздался крик изумления. Несколько прогуливавшихся по пляжу парочек, задрав головы, увидели невероятную картину. Перед ними сиял множеством окон огромный фасад отеля, этажи ступенчатой пирамидой вздымались к звездному небу, и на последнем из них, на головокружительной высоте, некто в черном костюме, раскинув три голенастые длинные лапы, словно паук карабкался вверх, поочередно всаживая когти в гладкую стену, будто альпинистские крюки. Четвертой лапой он удерживал на спине хрупкую фигурку в розовом платье. Подъем занял у чудовища всего несколько секунд, а чуть погодя с крыши отеля взмыл экскурсионный вихрелет. Тем временем седая толстуха как ни в чем не бывало спустилась на лифте в пустынный вестибюль, вышла из гостиницы, затем, пройдя между рядами припаркованных на стоянке лимузинов, села за руль голубого полуспортивного автомобиля марки «Дарзатти», лихо рванула с места и унеслась прочь. * * * — Если б ты только знал, до чего мне обрыдла эта старушенция, — голосом Делии пожаловалась тучная баронесса и спешно занялась своим преображением. Прежде всего она сняла подбитое толстым слоем ватина платье, оставшись в облегающем серебристом скафандре со встроенной терморегуляцией, какие используют на космофлоте при ликвидации неполадок в реакторных отсеках. Затем смыла грим, извлекла из-за щек резиновые прокладки и в завершение метаморфозы сняла парик. Еще не пришедшая в чувство принцесса лежала на диване.

.

Виттория не позволила ему продолжить, указав в сторону Оливетти и нескольких гвардейцев

Виттория не позволила ему продолжить, указав в сторону Оливетти и нескольких гвардейцев, толпившихся у края «дьявольской дыры». Лэнгдон посмотрел в том направлении, куда показывала девушка, и ничего не заметил. Однако когда его взгляд уперся в противоположную стену, среди гвардейцев произошло какое-то перемещение, и он увидел. Белый мрамор. Руку. Торс. А затем и лицо. В глубокой нише скрывались две фигуры в рост человека. Сердце Лэнгдона учащенно забилось. Его внимание было настолько поглощено пирамидами и «дьявольской дырой», что он даже не заметил этой скульптуры. Пробравшись через толпу гвардейцев к стене и приблизившись к изваянию, ученый сразу узнал в нем руку великого Бернини. Скульптуру отличала свойственная мастеру энергичная композиция. Лица и драпировки в характерном для Бернини стиле были проработаны очень детально, а вся скульптура была изваяна из самого лучшего белого мрамора, который можно было купить на деньги Ватикана. Лишь подойдя к изваянию совсем близко, Лэнгдон узнал скульптуру. С немым восхищением он взирал на два беломраморных лица. — Кто здесь изображен? — спросила Виттория. — Эта работа называется «Аввакум и ангел», — едва слышно произнес он. Скульптура была довольно известной, и упоминания о ней встречались во многих учебниках по истории искусств. Лэнгдон просто забыл, что она находилась в этой церкви. — Аввакум? — переспросила девушка. — Да. Библейский пророк, предсказывавший гибель Земли. — Думаете, это и есть первая веха? Лэнгдон в изумлении смотрел на скульптуру. У него не было ни малейших сомнений в том, что перед ним находится первый маркер на Пути просвещения. Американец рассчитывал на то, что веха каким-то образом будет указывать на следующий алтарь науки, но не мог себе представить, что это будет сделано настолько буквально. И ангел, и Аввакум, подняв руки, указывали куда-то вдаль. — Довольно прямолинейно, не так ли? — улыбнулся ученый. — Я вижу, что они на что-то показывают, — взволнованно и в то же время с сомнением в голосе произнесла Виттория. — Но эти парни противоречат друг другу. Лэнгдон негромко фыркнул. Девушка была права. Указующие персты фигур были направлены в диаметрально противоположные стороны. Но Лэнгдон уже успел решить эту загадку. Ощутив новый прилив энергии, он направился к дверям. — Куда вы? — спросила Виттория. — На улицу! — Ноги сами несли Лэнгдона к выходу. — Я хочу взглянуть, на что указывает эта скульптура. — Постойте! Откуда вам известно, какому указанию надо следовать? — Четверостишие, — бросил он через плечо. — Последняя строка. — «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь»? — произнесла она, глядя на поднятую руку ангела. — Вот это да, будь я проклята! Глава 70 Гюнтер Глик и Чинита Макри сидели в микроавтобусе Би-би-си, запаркованном в дальнем от церкви углу пьяцца дель Пополо. Они прибыли на площадь следом за четверкой «альфа-ромео» и успели увидеть цепь весьма странных событий.

.

Хуже всего было то, что Дженн никак не могла разобраться, что же в словах колдунов так ее испугало

Хуже всего было то, что Дженн никак не могла разобраться, что же в словах колдунов так ее испугало. Она никогда не любила признаваться, что чего-то боится, и уж подавно никогда не говорила этого вслух. Ей хотелось верить, что так будет всегда, — ведь иначе она признала бы свое поражение. И не просто поражение — она потеряла бы часть самой себя. То, что она никому никогда не говорила, что испугана, было частью ее щита, ее брони, защищающей от враждебного мира. «Дженн ничего не боится», — говорили о ней люди, и действительно: каким-то странным образом чем меньше она показывала свой страх, чем меньше думала об опасности, тем меньше она боялась. Дженн на мгновение закрыла глаза и пожелала снова оказаться дома, в таверне отца. Звуки, запахи, тепло очага — все там было таким знакомым, таким родным. Единственная опасность — что посетители передерутся и поломают столы. Отец всегда защищал Дженн от любой опасности, так что страх не стал неотъемлемой частью ее жизни. Только однажды, когда к отцу явился тот седой человек, она испугалась по-настоящему… Впрочем, ей ведь было тогда всего семь. Старик о чем-то говорил с отцом, не спуская с девочки глаз. Он пробыл в гостинице неделю, но ни разу не заговорил с Дженн, хотя все время следил за ней. В конце концов она стала прятаться от него и не могла дождаться, когда же он уедет; воспоминание о пронзительном взгляде старика сохранилось навсегда… То, как на нее смотрели теперь эти люди, напомнило Дженн о том давнем случае. Они, колдуны, не такие, как обычные люди. Сначала Дженн видела их отличие именно в колдовской силе, и ей было понятно, почему их все так боятся. Потом она решила, что причина — в их жизни здесь, в оторванности от нормального общества. Но наконец она поняла: все-таки все дело в колдовстве. И вот теперь она одна из них… Последние сомнения исчезли так же бесследно, как если бы их сожгли языки вызванного ею пламени. Значит, Роберт и остальные были правы. Она в самом деле удержала мост, расколола камень — а потом и воссоединила его опять. Все чудеса — ее рук дело. Но почему она ничего не знала? Почему это началось так внезапно? Что заставило ее силу проявить себя? Дженн случалось и раньше оказываться в трудном положении, но ничего подобного не происходило. Раза два ей даже хотелось… Девушка сложила руки на коленях и заставила себя успокоиться. Совсем ни к чему еще раз потерять власть над собой. Нет. Сейчас следует сдержать гнев и воспользоваться им как орудием. На этот раз Дженн твердо решила получить ответы на некоторые свои вопросы. Даже трудно решить, что хуже: попасть в руки тех гильдийцев или быть спасенной Робертом Дугласом, графом Данлорном. В первом случае она лишилась бы руки, во втором — похоже, лишилась свободы; действительно трудный выбор… Поэтому Дженн не сводила глаз с Мики, разливавшего вино, — по крайней мере один друг у нее есть. — Вы все знаете, что случилось сегодня утром, — начал Роберт. Дженн рассеянно кивнула.

.

Я вам объясню. Только потом, — спокойно сказал Георгий и отвернулся. — А если мы не послушаемся

Я вам объясню. Только потом, — спокойно сказал Георгий и отвернулся. — А если мы не послушаемся? — так же вяло спросила Лизавета. — Это вряд ли, вы ведь умные, я это давно понял… «Девятка» свернула на Литейный и встала: навстречу с диким воем неслись пожарные машины… ВЫПУСКНОЙ БАЛ Для того чтобы правильно снять выборы президента России, одного корреспондента и одного оператора явно недостаточно — так решили в редакции. В результате командировка в Москву досталась Лизавете и Саше Маневичу как политически подкованным и технически грамотным. За Лизавету говорил еще и опыт предыдущих, парламентских выборов. В силу тех же соображений одним из операторов стал Славик Гайский, а вторую камеру решили доверить Ромуальду Борисовичу, человеку опытному и заслуженному… В самый последний момент Савва умудрился внушить руководству, что на Западе без продюсера, обеспечивающего тылы, даже в соседнюю пивную на съемки не ездят, а уж в Москву… на эпохальные выборы… куда съедутся тысячи журналистов со всего мира… «Да без соответствующей подготовки их затрут!» — не уставал повторять Савва. И, ко всеобщему удовольствию, его прикомандировали к двум бригадам. Случай беспрецедентный — на студии не любили тратиться на «лишних» людей, вроде мифических продюсеров с непонятным кругом обязанностей. Оператор — понятно, камеру возит и носит. Корреспондент — тоже понятно, с микрофоном бегает. Простыми и понятными были осветители, водители, видеоинженеры, звукооператоры. Продюсер же — личность загадочная, скорее всего, тунеядец, намеревающийся прокатиться за государственный счет. До сих пор не разрешали ездить с продюсерами, а тут вдруг разрешили — и впрямь беспрецедентные съемки. В Москву все пятеро приехали заранее, в пятницу, чтобы на месте осмотреться, в гостинице поселиться, проверить, заказаны ли перегоны и готовы ли аккредитации. Народу, пишущего и снимающего, было не просто много, а невероятно много. Журналисты бродили и ездили по Москве табунами. Только «Си-эн-эн» прислало нехилый батальон особого назначения — человек пятьсот. Остальные тоже не ударили лицом в грязь. Практически на каждом перекрестке в центре российской столицы можно было увидеть человека с микрофоном, человека с камерой или человека с портативным компьютером. Что уж говорить о парламентском центре на Цветном бульваре! Проколов, несмотря на столпотворение, не было. Аккредитационные карточки, с цветными фотографиями, выдали без всяких-яких. Сражаться с охраной тоже не пришлось: пресс-центровские столы установили прямо в фойе. Учли, учли прошлогодний опыт! Коллеги на Российской студии подтвердили перегон. В гостиницу поселили без осложнений — молодая и уже уставшая от жизни женщина полистала допотопный журнал, нашла их фамилии и выдала ключи. Савва, с удовольствием игравший роль усердного продюсера, тут же кинулся к телефону. Проверил, будет ли у них завтра и послезавтра автомобиль, составил график поездок и монтажей. В субботу они поснимали предвыборную Москву.

.

Начнут расследовать, кто у тебя вместо Женьки, выяснят, что Арсений — и от него сразу пух с перьями полетят

Начнут расследовать, кто у тебя вместо Женьки, выяснят, что Арсений — и от него сразу пух с перьями полетят. Оно тебе надо? Так что вот мое тебе мнение: Эжена особо не обнадеживай, но придержи. Пригодится еще. Пусть будет вроде запасного аэродрома. Какая бы любовь у вас там с Сеней ни была — а страховка на черный день никогда не помешает. «Дельно», — оценила Настя. И потихонечку, плавненько перевела Эжена «на скамейку запасных». Навешала ему лапши про «тотальное устрожение» на факультете: курсовиков, мол, — куча, коллоквиумы — каждую неделю, и потому видеться часто не получится. К счастью, Эжен не возражал. В последнее время он ходил озабоченный, бледный. Мимолетно жаловался, что на работе у него сейчас тоже завал… Ну а отвадить его от факультета — это вообще дело техники: — Заехать за тобой? — Не, у нас последний семинар — безразмерный. Может тянуться, сколько угодно. Чего тебе зря ждать? Давай у Пушкина встретимся, в семь часов — к семи я точно успею. Вот и чудненько: спустили проблему на тормозах. На факультете Эжен больше не появлялся. Однокурсницы сладкими голосками интересовались: куда, мол, Настин кавалер на «шестерке» исчез? Настя отшучивалась. А Сеня про Эжена не спрашивал никогда. Будто и нет его, и никогда не было. Но, Настя подмечала (да держала свои наблюдения при себе) — Арсений про существование Эжена помнил. Помнил о нем, как о некоем идеале. И все время с ним заочно соревновался. Как-то готовились вместе с Сеней к английскому, и у Насти вырвалось: «Вот у Женьки произношение — это да! Не хуже, чем у носителя языка!» Сеня сразу поскучнел, насупился… а вскоре объявил: буду ходить в библиотеку иностранной литературы. И действительно, стал ходить. Часами сидел в лингафонном кабинете, повторял фразы за дикторами… Настя, конечно же, составила ему компанию. В библиотеке иностранной литературы ей нравилось — там и буфет неплохой, и черная лестница есть, где можно целоваться до одурения. Произношение у Сени и вправду улучшилось — но он так и не достиг той небрежной легкости, с которой Женя, все детство проживший в Лондоне, выплевал иностранные слова… Настя скрепя сердце нахваливала Сенин английский, а сама ломала голову: откуда он берется, этот великосветский лоск? Лоск, свойственный Эжену и отнюдь не свойственный Арсению? Его дает воспитание? Или деньги? Или положение в обществе? Сенька старательно делал вид, что сам он парень из народа и «атрибуты сладкой жизни» ему до лампочки. Были бы джинсы, да верный свитер, да крыша над головой. А шелковые носовые платки и портмоне из вкусно пахнущей кожи — это все мещанство и дурь. Но Настя прекрасно помнила, как однажды, целуя друга, она сказала: — Ух, как ты пахнешь! «О…Жен» купил? И Сеня расплылся: — Купил, купил… Дорогой только, зараза… А у Насти в голове мелькал каламбур: «Хоть и с О…Женом» — а не Эжен…» Но убеждать Сеню, что он «все равно ей мил», она не стала. Пусть старается.

.

Тот пошатнулся, но не упал — заклинание, наложенное колдуном, придало ему сил. Занеся топор над головой

Тот пошатнулся, но не упал — заклинание, наложенное колдуном, придало ему сил. Занеся топор над головой, он сделал еще шаг вперед и опустил свое могучее оружие на плечо голема. Монстр наклонился в сторону. Рука его безвольно обвисла. На какой-то миг всем показалось, что он уже не сможет ее поднять. Но как только голубоватые искры вновь забегали по торчащим из плеча голема металлическим штырям, монстр вскинул руку и сверху опустил ее на голову варвара. Тут уж даже защищенный заклятием полуорк не смог устоять. Раскинув руки в стороны, Кар-бар сел на пол и, пытаясь прийти в себя, затряс головой. Голем занес сжатую в кулак руку для добивающего удара, но, проскочив под локтем монстра, Ванфар провел серию ударов в корпус. Голем подался назад. А сзади его встретил удар секиры Веспера, пришедшийся точно в поясницу. Ах, будь у голема хребет, как у всех, тут бы и пришел ему конец! А так секира дварфа только звякнула о деталь металлического остова чудовища. Голем попытался развернуться в пояснице, чтобы откинуть подальше надоедливого дварфа, но что-то внутри его заскрипело, хрустнуло, и верхняя часть тела монстра замерла в нелепой позе. Клирик Северного Ветра зацепил шею голема косой и, упершись ногами в пол, потянул на себя. Но монстр был все еще слишком силен. Ухватившись обеими руками за основание косы, голем перекинул клирика через себя. Издав боевой клич, Морхад в высоком прыжке взлетел над големом и, держа меч обеими руками, опустил его на голову чудовища. А подбежавший спереди Терваль всадил головку булавы монстру в живот и тут же рванул ее в сторону, чтобы перьями разодрать в клочья гнилую плоть. Видимо, в этот самый момент внутри монстра сработал механизм самовосстановления. Корпус его рывком встал в нужное положение, руки метнулись из стороны в сторону. Клирик, тифлинг и дварф оказались сбиты с ног. Один только Ванфар успел увернуться. То, что ударами кулаков голема не прошибешь, авир понял давно. Он продолжал атаковать монстра, рассчитывая отвлечь его внимание на себя, чтобы дать возможность другим нанести результативный удар. Но когда длинная рука голема скользнула над ним, будто распрямляющаяся ветка, монах почти неосознанным движением зажал в кулак один из штырей, торчащих из предплечья монстра, и дернул что было сил. С влажным, чавкающим звуком металлический штырь вышел из мертвой плоти. За ним потянулась гибкая трубка, которая почти сразу лопнула. Штырь остался в руке Ван-фара, а из обрывка трубки брызнула буро-желтая жидкость. Голем запрокинул голову и взвыл от боли — впервые за все время схватки. Обеими руками схватив Ванфара за бока, голем поднял его — зловонный дух из перекошенного злобой рта коснулся лица монаха, заставив поморщиться и прикрыть глаза, — и сдавил так, что у бедняги ребра затрещали. Стрела, выпущенная Лигоном, угодила голему точно в глаз. Лишившись глаза, монстр, казалось, обезумел.

.

Оденат, любимый мой! Мне не хватало тебя! Где же ты был эти дни? — произнесла она своеобразным хрипловатым голосом

Оденат, любимый мой! Мне не хватало тебя! Где же ты был эти дни? — произнесла она своеобразным хрипловатым голосом, являвшим собой разительный контраст с ее женственной внешностью, и обняла сына. Он улыбнулся и увлек ее за собой на покрытую подушками скамью. — Я был в пустыне, мама, в лагере моего двоюродного брата, Забаая бен Селима. Я пригласил его дочь Зенобию провести лето здесь, в нашем дворце. Аль-Зена ощутила неприятный холодок, а ее сын довольно уверенно продолжал: — Я хотел бы жениться на Зенобии, но она еще молода и колеблется. Я подумал, что если бы она провела лето здесь и получше узнала нас, то не чувствовала бы себя так неуверенно. Хотя ее отец может приказать ей выйти за меня замуж, для меня гораздо предпочтительнее, чтобы она сама захотела этого. Аль-Зена была не подготовлена к новости, которую сообщил ей сын. Ей нужно время, чтобы подумать. Однако она сказала то, что казалось ей совершенно очевидным: — Оденат, ведь у тебя впереди еще предостаточно времени, чтобы жениться. К чему такая спешка? — Но, мама, ведь мне уже двадцать пять лет! Мне нужны наследники! — А как же дети Делиции? — Они — мои сыновья, но они не могут быть моими наследниками. Ведь они — дети рабыни, наложницы. Ты же все это знаешь, мама. Знаешь, что когда-нибудь я должен жениться. — Но ведь не на девушке из племени бедави! Оденат, неужели ты не мог придумать ничего получше? — Зенобия — только наполовину бедави, как и я сам, мама. Он улыбнулся ей немного печально. Он прекрасно знал о ее чрезвычайно развитом собственническом чувстве, хотя она считала, что он и не подозревает об этом. — Ее мать — прямой потомок царицы Клеопатры, а сама Зенобия — прекрасная и умная девушка. Я хочу, чтобы она стала мой женой, и она будет ею! Аль-Зена попробовала взять другой курс, который дал бы ей время поразмыслить. — Разумеется, сын мой, я забочусь только о твоем счастье! Несчастная Делиция! Сердце ее будет разбито, когда она узнает, что ей придется уступить другой место в твоем сердце! — У Делиции нет никаких иллюзий относительно ее места в моей жизни! — резко возразил Оденат. — Ты ведь позаботишься о том, чтобы Зенобию хорошо приняли здесь, не правда ли, мама? — Раз уж ты так решительно настроен взять ее в жены, сын мой, я буду обращаться с ней как с собственной дочерью, — ответила Аль-Зена. Оденат поднялся и поцеловал мать. — А больше я ничего и не прошу у тебя! — сказал он и оставил ее, чтобы навестить свою любимую наложницу Делицию. Как только он ушел, Аль-Зена схватила фарфоровую вазу и в припадке ярости швырнула ее на пол. Жена! О боги, она так надеялась, что ей удастся предотвратить это! Наследники! Ему нужны наследники для этого города, этой навозной кучи! Пальмира, как бы она ни хвасталась тем, что ее основал царь Соломон, не может сравниться с ее любимыми древними персидскими городами, царством культуры и знаний.

.